∞ (o_huallachain) wrote,

o_huallachain

  • Mood:
  • Music:

Страх в моих глазах

Дети на уроке рассказывали про самый страшный случай в своей жизни. Задание такое было. Я сидела, слушала, задавала вопросы и думала, какие случаи из собственной жизни могу назвать самыми страшными. Такими, где только страх, нерассуждающий. Когда практически теряешь себя от этого страха.

Не острое возбуждение, как если стоишь на краю на большой высоте, или внезапно видишь гадюку в траве, или на полном ходу моторной лодки отворачиваешь от острых сучьев топляка, который – если не успеть – пропорет её беззащитное резиновое брюхо.

Не безнадёжное спокойствие, когда рядом с тобой проходит смерть и забирает навсегда кого-то, кого ты любишь и кто тебе так дорог. Когда чувствуешь своё бессилие – не спасти, не заслонить, не отнять.

Не омерзение, когда передёргиваешься, если по руке пробежала двухвостка, или мохнатая ночная бабочка бросилась в лицо, или увидишь гусеницу, перегибающуюся, как складной метр, и неспешно ползущую по твоему ботинку на привале.

Не помню страха при виде крови, несчастных случаев, раненых, безнадёжно больных – только желание что-то сделать, чтобы помочь, горестную жалость и боль, как будто это всё со мной – неважно, был ли это человек, попавший под поезд метро, в институте Склифософского, где училась на курсах парамедиков (кровь заполнила носилки до половины, плескалась через бортики на шахматный кафельный пол, когда санитары их несли, бегом, а пострадавший почему-то хотел выбраться), или гибнущее животное: сбитый машиной кот, замученный мерзавцами котёнок, изувеченный щенок. А страшных случаев - осознанного страха - за всю жизнь набралось семь. До сих помню их во всех подробностях – краски, звуки, запахи, лица.

Самое раннее – зима, мне четыре с половиной, мама ушла к соседке, отец в командировке, я осталась одна. Телефон тогда ещё не провели. Вечер, за окнами темно, ветер. Вдруг я пугаюсь того, что одна. Зажигаю свет во всех комнатах, но это не помогает, становится ещё страшнее. Пытаюсь открыть дверь, но не выходит – у нас был замок, который надо было открывать ключом, а ключ мама забрала с собой. Дёргаю дверь, бьюсь об неё всем телом, она не поддаётся. Стучусь, кричу, зову соседку по имени. Никто не отвечает. Срываю голос, кричать больше не могу, разве что шипеть. Пытаюсь открыть окно или балкон – ручки не поворачиваются. Наверное, если бы открыла – могла бы и выпрыгнуть с одиннадцатого, или холодный ветер привёл бы меня в чувство, а высота напугала ещё больше? Не знаю.
Когда пришла мама, я сидела у входной двери на полу, сжавшись в комок. Объяснить ничего толком не могла. После этого меня с неделю не оставляли одну, а потом я сказала маме, что не пойду с ней в магазин, останусь, но чтобы она недолго. Когда она ушла, я попыталась читать книгу – «В дебрях Севера» Кэрвуда, но помню, что слов не понимала, просто переворачивала страницы, а страх гнал меня вон из кресла, снова кинуться на двери и стены. Терплю. Приходит мама. Больше я ни разу не боялась оставаться одна.

Вскоре после. Лето, мне лет пять, в Рыбинске, едем с бабушкой в автобусе купаться на речку Черёмуху. На остановке какая-то тётка хватает меня за руку и со словами «Девочка, тебе на Черёмуху, это твоя остановка» пытается вытащить из автобуса, бабушка хватает меня за другую руку, некоторое время они тянут меня каждая в свою сторону. Помню животный испуг, охвативший меня, когда она тянула меня наружу. Не попыталась ни оттолкнуть, ни закричать, ни вырваться.

Тем же летом, в августе. Хорошо плавать научилась поздно, в одиннадцать, но к воде лезла всегда – не вытащить было. Бултыхались в нашем пруду в Марфине, я шагнула вбок, дно ушло из-под ног, не коснуться. Помню, как ушла под воду с головой, как шумело в ушах, не могла понять, куда надо плыть, вода со всех сторон была мутно-зелёной, а ноги никак не могли найти дно. Потом повернулась и увидела над головой блестящую плёнку и пятно солнца. Изо всех сил забарахталась навстречу ему. Вырвалась, свет ослепил, воздух резал лёгкие. Сколько секунд я пробыла под водой? Долго отлёживалась на траве, потом пошла обратно в воду на подгибающихся ногах.

Университет, второй курс. Зима. Поздний вечер, даже ночь, я засиделась в читалке, еду домой. Ехать на автобусах, с пересадками. Вдруг замечаю, что за мной всё время следит глазами низенький толстый тип в шляпе, с водянисто-голубыми глазами в красных прожилках. Жирные губы, широкий нос, отвисающие щёки. Пересаживаюсь с автобуса на автобус, он следует за мной. Жили мы тогда в Немчиновке, на даче, до дома надо было идти через тёмные узкие переулки, между глухих заборов, и уж там кричи не кричи – не дозовёшься. На последней остановке он отправился через дорогу с другими, а не за мной – как я обрадовалась! Рано. Он увидел, что я не среди тех, с кем он пошёл, вернулся и быстро догнал меня, хоть я и старалась идти как можно быстрее. Шёл шаг в шаг за мной следом и молчал. Мы шагали по обочине Минского шоссе, а машины шли редко-редко. Хотела броситься наперерез любой из них, замахать руками, закричать «На помощь!» Почему не сделала так – не знаю. Пропустила его вперёд. Он не стал идти впереди, пошёл рядом, сверлил меня своими налитыми кровью глазами, потом спросил что-то, кто и куда иду. Я ответила. Завязался какой-то бессмысленный диалог. Так мы дошли до гостиницы «Можайская», я бросилась туда – свет, люди. Долго выжидала под козырьком подъезда, хотя непонятно было, куда делся тип и в какую сторону направился. Потом пошла домой, дрожа при каждом шорохе. Типа больше не встретила. Лицо помню до сих пор.

Шесть лет назад. Возвращаюсь домой, неожиданно рано – отменилась вторая часть работы. Звоню снизу в домофон, чтоб Чадо открыло дверь – она давно уже должна прийти из школы. Никто не отвечает. Холодею, трясущимися руками снова набираю код. Никого. Открыть дверь, в подъезд, в лифт, к входной двери. Трясёт, руки не попадают ключом в замочную скважину. Дома никого. Тишина. Кидаюсь звонить по всем телефонам, какие только приходят в голову – её школьным подружкам, первому мужу, в службу «потерявшиеся люди». Проходит полчаса. Телефонный диск тёплый и липкий от моих пальцев. Слышу, как в замочной скважине поворачивается ключ, подбегаю, рывком открываю. Стоит. «Где была?» - «У подружки». Никогда не забуду, как меня сразу оставили все силы, и с трудом удержалась, чтоб не сползти по стене на пол. Через неделю купила ей мобильник. До сих пор, когда она задерживается, трясусь так, что зубы стучат. Наверное, буду трястись до конца жизни.

Три года назад. Едем с выездной учёбы по шоссе. Машина впереди виляет, видно, что половина шоссе перекрыта, остаётся узкий промежуток между блоками ограждения и громадной фурой справа. Наша машина ныряет в него. Бок фуры в нескольких десятках сантиметров от меня, рукой дотронуться. Машина идёт вбок, касается фуры, сносит со скрежетом зеркало, потом мнётся крыло, фура уже практически вплотную. Оцепенело сижу и слежу глазами за её измазанным в солярке боком, он совсем близко, у виска, у локтя. Остановились. Живы. Выйти наружу смогла не сразу, ноги не держали.

В прошлом году. На Байкале. Вечер. На моторной лодке возила детей на острова и в устье реки, надо было провести какие-то измерения. Всё было нормально. С устья реки их забрали приехавшие навестить нас люди из группы обеспечения нашей экспедиции, я поехала обратно домой одна. Кончается бензин, я заглушила мотор, поменяла бутылку с топливом, пытаюсь завести – никак. До берега не слишком далеко, километра полтора-два, но лодка резиновая, грести тяжело, почти не продвигается, к тому же там обратное течение. Гребу на счёт, когда поднимаю голову, чтобы посмотреть, приблизилась ли хоть немного – кажется, что ни на сколько. Солнце скрывается за гребнем гор Святого Носа. Непередаваемо красивый закат – помню, как отстранённо пожалела, что не взяла фотоаппарат. Глубокое синее небо и золотые копья солнечных лучей, вырывающиеся из-за гор, тёмно-синие тучи с золотой каймой. Время идёт. Вся надежда на то, что те, из группы обеспечения, поедут меня искать. Темнеет. Холодает, хотя и гребу, ветер пробирает до костей. Фонарика нет. Если в темноте на меня налетит чья-нибудь моторка или катер, до берега не доберусь, даже если смогу выплыть – вода холодная, на мне одежда, тяжёлые турботинки. Крик могут не услышать из-за шума мотора. Похоже, могу и проследовать на станцию PeaceDeath, которая есть на каждой линии. Слышу шум мотора, встаю в лодке, машу руками. Подплывают какие-то рыбаки. «Что это вы делаете на вёслах посреди Байкала?» Попросила сообщить нашим на берег. Приехали, привезли тёплую водолазку, завели мотор, довезли до берега. Водолазку передала Ритканн, отрыла у меня в рюкзаке. Спасибо ей большое. Ночью, лёжа одна в палатке, думала, что ужас был не только оттого, что умирать больно и страшно, а ещё и – по большей части – оттого, что слишком живо представила, как хреново пришлось бы Чаду одной.

Был ещё один случай, не то чтоб страх, но на секунду… Осень, солнечный день, вскоре после теракта в Нью-Йорке 11 сентября. Сижу за компьютером, слышу шум самолёта. Недалеко от нас проходит коридор во Внуково, да и транспортники постоянно летают над Окружной, но этот что-то совсем близко. Выглядываю в окно. Низко-низко, прямо на наш дом, летит пассажирский самолёт. Ту-154. Выскакиваю на балкон. Виден свет его огней, можно различить все детали. Умом соображаю, что это никакой не захват террористами, не может этого быть, да и наш квартал на самом фронтире Москвы – не Всемирный Торговый Центр, но инстинкты орут «Беги!» А бежать бесполезно, не успеть, одиннадцатый этаж и медленный старый лифт, а он летит быстро и совсем близко. Вдруг осознаю, что самолёт заворачивает влево и, по-прежнему летя чуть ли не над крышами домов, скрывается где-то на севере. Потом в местной газетке написали, что этот самолёт подарили какой-то стране и куда-то перегоняли, не помню уже куда, может, Чадо помнит. Но испугалась я здорово.
Tags: в нашем хронотопе, мыслию по древу
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 33 comments